Остались долги. Остались неоплаченные счёта — за буфет, за шелк, за честь, за честь, что не купишь ни деньгами, ни славой.
Какие были последние слова? Не «Прощайте» — не то. Не «Простите» — не то. «Я по его просьбе приподнял его повыше, — воспоминал Даль. — Он вдруг будто проснулся, быстро раскрыл глаза, лицо его прояснилось, и он сказал: “Кончена жизнь!”. Я не дослышал и спросил тихо: “Что кончено?” — “Жизнь кончена”, — ответил он внятно и положительно. “Тяжело дышать, давит”, — были последние слова его».
Часы показывали 2 часа 45 минут пополудни. Ему было 37 лет.
Уходят лучшие. Уходят таланты — не в старости, не в болезни, а в снегу под дуэльным небом, с пулей, что не из ружья — из зависти, из гордыни, из мелочного сердца, что не вынесло светоча, света, а высший свет не вынес — его.
Дантес выстрелил — да. Но стреляли и те, кто молчал, когда на него клеветали. Кто смеялся, когда его обвиняли. Кто в письмах шептал: «Не дай бог быть таким» — и не знал, что сам — уже мёртв.
А он… он верил. Верил в честь. Верил в слово. Верил, что душа — не та, что в маске, а та, что в стихах, что в слезах, что в радостном детском смехе.
И когда он пошёл на Чёрную речку — он не шёл на смерть. Он шёл — чтобы доказать: «Я не боюсь». Но не доказал — потому что смерть не в пуле. Смерть — в том, что мир, не сумевший понять, что он был светом. Зачем поверил он клеветникам ничтожным? Зачем он поверил, что честь — это рука, а не голос? Зачем он не крикнул: «Я — не ваша жертва!» — как кричал за ним его преемник… но не услышал.
Сегодня — снег. Сегодня — тишина. И в Петербурге, на Мойке, и везде по миру читают: «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…»
Мы — не молчим. Мы — помним. И в каждом, кто читает, в каждом, кто пишет, в каждом, кто не боится быть искренним — он жив.
Потому что смерть не победила. Победил — голос. И он всё ещё звучит. Сквозь века. Сквозь слёзы. Сквозь тишину.
