Окончание. В июле мы двинулись на Москву. Пыль стояла столбом до самого неба. Впереди несли хоругви, а за ними — пушки. Я ехала рядом с отцом на смирной лошадке. Москва встретила нас черными провалами окон и тишиной. Поляки заперлись в Кремле и Китай-городе, как крысы в амбаре. Они ждали помощи.
И помощь пришла. В конце августа к стенам подошел гетман Ян Ходкевич с огромным обозом еды и пороха. Если он прорвется — Москва останется под поляками навсегда.
Двадцать второго августа загремело. Я сидела в палатке отца за деревянным тыном, заткнув уши руками, но гул все равно проходил сквозь ладони. Земля дрожала. Отец выбежал наружу, его лицо было черным от копоти. К вечеру поляки Ходкевича бежали. Но это была только разведка.
На следующий день, двадцать четвертого августа, началось главное. Небо стало желтым от дыма. Я видела с холма, как лава крылатых польских гусар, страшных, закованных в железо всадников — ударила по полкам Пожарского. Казалось, они сомнут их, как сухую траву. И в этот момент случилось то, чего поляки не ждали. С другой стороны реки, из-за рогаток, на врага хлынули казаки князя Трубецкого. Те самые казаки, с которыми Пожарский еще недавно не хотел иметь дела. Они не слушали приказов. Они просто увидели, как бьют своих, и пошли в сечу. Стихийное объединение сил решило все. Ходкевич дрогнул, отступил к Донскому монастырю, а потом и вовсе ушел в Литву.
Еды в Кремле у ляхов не осталось совсем. Они съели всех собак, кошек и крыс. Первого ноября наши взяли штурмом Китай-город. Я помню этот крик. Он был не боевым, а животным, утробным.
4 ноября 1612 года народное ополчение под руководством Кузьмы Минина и Дмитрия Пожарского освободило Московский Кремль от польско-литовских интервентов
ятого ноября из пролома в стене начали выходить люди. Сначала я не поняла, кто это. Скелеты, обтянутые желтой кожей, в когда-то богатых, а теперь висящих лохмотьями шубах. Это были наши бояре, которых поляки держали в заложниках. Они вышли, щурясь на бледное осеннее солнце, и попадали на колени прямо в грязь.
Шестого ноября ворота Спасской башни медленно, со скрипом, поползли в стороны. Сначала вышли полковники в изодранных ментиках. Без знамен, без оружия. Потом пошли солдаты. Они швыряли мушкеты на землю. Они не смотрели нам в глаза. Мой отец спрыгнул с коня, подошел к их командиру, посмотрел на его грязные сапоги и тихо сказал: «Выметайтесь».
А потом над толпой поплыл свет. Я задрала голову. Сотни людей — стрельцы, мужики-ополченцы, татары, казаки Трубецкого — стояли на коленях прямо в ноябрьской слякоти. Впереди несли Казанскую икону Божией Матери. Ту самую, с которой Кузьма Минин начинал свое дело.
Мы вернулись в Нижний Новгород только весной. Отец снова сидит в своей горнице и считает выручку, только теперь он считает не меха, а будущее страны.
Иногда я просыпаюсь в холодном поту. Мне кажется, что я все еще там, в 1612 году, и что Ходкевич вот-вот прорвется со своим обозом в Москву. А потом я смотрю в окно. Там горят неоном вывески, едут электросамокаты, и где-то далеко в Кремле бьют куранты. То, что сделала кучка замерзших, голодных людей под стенами Москвы, не просто выгнало поляков. Они сшили разорванную страну обратно. Спустя несколько месяцев, в 1613 году, соберется Земский собор и изберет нового царя — Михаила Романова, положив начало династии, которая будет править триста лет.
Я теперь знаю, как пахнет победа. Она пахнет не порохом. Она пахнет свежим, морозным воздухом, который врывается в комнату, когда наконец-то открывают заколоченные наглухо на зиму окна в старинных домах.
Эрнест Лисснер, «Изгнание польских интервентов из Московского Кремля» (1908 год)
Комментариев нет:
Отправить комментарий